Уютный трикотаж: интернет магазин белорусского трикотажа

Премьера маленькие трагедии: «Маленькие трагедии» Серебренникова: премьера без режиссера – Маленькие трагедии, Спектакль в Гоголь-Центре

Премьера маленькие трагедии: «Маленькие трагедии» Серебренникова: премьера без режиссера – Маленькие трагедии, Спектакль в Гоголь-Центре

«Маленькие трагедии» в Гоголь-центре | Телеканал "Санкт-Петербург"

Кирилл Серебренников — важный культурный ньюсмейкер начала этого года. К счастью, в хорошем и именно творческом смысле. Вот только недавно завершились съемки его фильма «Петровы в гриппе» по нашумевшей книге Алексея Сальникова, как стало известно уже о следующем кинопроекте Серебренникова. Он экранизирует французский роман-бестселлер «Исчезновение Йозефа Менгеле» о нацистском враче, которого прозвали «Ангелом Смерти», он ставил жестокие эксперименты над узниками лагеря Освенцим. Производством картины займется французская киностудия, подробности об актерском составе пока неизвестны. Но зная подход Серебренникова — так в «Петровых» вместе с Чулпан Хаматовой, Юрием Колокольниковым, Юлией Пересильд снялся певец Иван Дорн — стоит ждать чего-то нетривиального. 

Но это все о будущем, а эту неделю ведущие артисты «Гоголь-центра» провели здесь, у нас, на гастролях. Открыли которые мощным спектаклем «Маленькие трагедии». В нем строки «солнца русской поэзии» Александра Пушкина сплетаются со злыми и хлесткими рифмами рэпера Хаски, певца «панельного брюха» нашей огромной страны. И что из этого получается, знает Вячеслав Резаков.

В момент появления спектакль Серебренникова восприняли как манифест о художнике и силах реакции. Горечь тех дней не то чтобы прошла, но поутихла. Сейчас из заявленных равноправными авторами Пушкин/Серебреников все ярче проступают их вечно поэтические, а не общегражданские черты. В герое, который неявно, но ощутимо проходит сквозь трагедии. К сожалению, из всех историй к показу разрешены лишь кадры из завершающей —  «Пира во время чумы». Мы не можем показать как пророку вырвали язык, и цепь его неявных инкарнаций. Как и многие лингвистические эксперименты по просветлению смысла затисканных пушкинских слов. Современного вида персонажи то нечленораздельно жуют их как кашу, заставляя зрителей держать перед глазами подстрочник, а то и вовсе произносят современное, опять таки призывая соотнести смысл с известным текстом. Пушкин весь сжат в одном яростном глаголе «Жги». И как весь Пушкин — сведшимся для обывателя к хэштегу. Он жжет — они не горят. Он пугает — им не страшно. Но глагол пролжает жечь.

Герои, как дурни, с писаной торбой носятся с одним словом, горящей на табличке неоном, как ночной винный магазин. В ряду чужих стихов к нему бы подошли — Дербенева: «В один из рядовых, обыкновенных дней возьмите карандаш и напишите: «Совесть», и вспомните, когда вы думали о ней». Невероятно, но слово ставшее фигурой речи Пушкин/Серебренников делает центральным передаточным звеном. Те самые причины: делать больше чем за это платят вне зависимости от того ценят ли, и вопреки тому что бьют. Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд. Все просто — совесть. Она или есть или нет. Жесткая, твердая, неудобная. У грязного наркомана Моцарта — есть. У правильного Сальери — нет. У Скупого но рыцаря советских времен есть. У безбашенных наследников — нет. У дон Гуана — откуда бы ей взяться? Совесть — командор. Она придет — она, вернее, Донна Анна.

В заключающей истории вся совесть вознесена над сценой. Тот самый «Пир во время», Дом ветеранов сцены, в котором пророки и творцы вспоминают тех, чей росчерк навсегда занял место в общем замысле железного неба. Старикам тут не место. Скучая санитары подталкивают их к пятну, к которому и ведут законы окончательной перспективы — может и правильной, но несправедливой, и уж точно общей для всех — есть у тебя совесть, или нет. Когтистый зверь, скребущий сердце. Герой пронес свой полукрест, лишь чтобы вздернуть вверх, туда, к остальным. В кому-то одному понятном замысле, сложившемуся в рисунок таких несхожих, своей несгибаемостью абсолютно идентичных — судеб и слов.

Премьера во время чумы. «Маленькие трагедии» Кирилла Серебренникова сыграли без режиссера — Театрал

Это какой-то небывалый, сюрреалистический случай в нашей театральной практике, когда спектакль выпускается без режиссера, сидящего в это время под домашним арестом по делу о мошенничестве. К счастью, Кирилл Серебренников успел в общих чертах собрать спектакль еще летом, но самые важные предпремьерные репетиции проходили без него.
 
Не известно, какие новые акценты расставил бы Кирилл Серебренников сегодня, но в спектакле, который можно считать коллективным и этапным высказыванием Гоголь-центра, явно чувствуется ощущение надвигающейся бездны, всеобщей катастрофы.
 
Спектакль начинается с пролога, задающего происходящему и тематические, и эстетические, и временные координаты. Место действия – здесь и сейчас, пространство максимально узнаваемое, бытовое, но в нем сквозит потусторонний холодок чего-то страшного, иррационального. Случайные пассажиры в привокзальном буфете за болтовней телевизора не замечают нарастающего гула, как и появления высокой фигуры с белым лицом. Они продолжают спокойно потреблять новости Первого канала, пока монстр, оказавшийся серафимом из стихотворения «Пророк», истязает бедного мальчишку-поэта... Текст идет титрами на стене, но само действие –  «И он мне грудь рассек мечом и сердце трепетное вынул..», «И вырвал грешный мой язык» – мы увидим воочию.
 
Соединение высокой поэзии и низких массовых жанров (например, хоррора), уход от литературной декламации к сути происходящего, ну и конечно ломка привычных шаблонов и стереотипов – вот ключи к новой постановке Серебренникова.   
 
Режиссер не отказывается от пушкинского текста, а просто переключает его на иной канал восприятия – визуальный, текстовый, более привычный зрителю эпохи гаджетов. Герои его «Маленьких трагедий», появляясь на сцене немыми и косноязычными, что-то невнятно мычащими, лишь постепенно обретают дар слова, свой голос. Голосом времени, его камертоном тут становится и популярный рэпер Хаски (Дмитрий Кузнецов), читающий свои «черные-черные» рифмы на пару с Филиппом Авдеевым (поэтом из «Пророка» и Моцартом из «Моцарта и Сальери»). Совместить Пушкина и хип-хоп – смелое решение, но здесь они сосуществуют на удивление естественно и гармонично, под девизом-слоганом «ЖГИ» («... сердца людей»), выведенным крупными буквами на экран.
 
Рэперские композиции служат еще и переходами между эпизодами, плавно перетекающими один в другой. Моцарт (он же Пророк) появляется на сцене со шрамом через всю грудь, и Сальери, аккуратному функционеру от культуры (отличная работа Никиты Кукушкина), стоит немалых усилий привести его хладный труп в чувство. Чтобы потом снова распять – не в буквальном смысле, конечно. В металлической конструкции над сценой лишь угадывается крест, который Моцарт превращает в инсталляцию-балансир, а его самого вздергивают на крюке, как тряпичную куклу.
 
Превращение живого, неудобного и иногда неприятного художника в мертвый, но хорошо продаваемый продукт происходит мгновенно: плача над Реквиемом, Сальери уже распаковывает сувенирный набор, где портрет Моцарта на всем – от кружек до конфет. Убийство искусства ради маркетинга – тема очень сегодняшняя, больная, как и все, о чем говорит Серебренников в этом спектакле.  
 
Одна из острых проблем нашего времени – отношения с советским прошлым, так и не отрефлексированным, до конца не осознанным и потому вернувшимся назад, восставшим из гроба, как труп Командора. В «Каменном госте» его гробница выглядит как та же буфетная витрина – прозрачный мавзолей, заваленный бумажными цветами, где покоится партийный член в непременной каракулевой шапке. Легкомысленный развратник Дон Гуан (Семен Штейнберг) недооценил соперника, так как был слишком зациклен на себе: «Я вас любил», «Я к вам пишу», «Я памятник себе воздвиг», – перебирает он пушкинские строки, всюду выделяя слово «Я». А в это время молодая Донна Анна (Виктория Исакова) стремительно стареет (в сцене свидания её играет уже Светлана Брагарник), превращается в челночницу с клетчатыми сумками – время утекает у героя из рук.   
 
Советское прошлое всплывет в спектакле еще раз – в эпизоде «Пир во время чумы», действие которого происходит то ли в доме престарелых, то ли в психбольнице. Ветераны сцены тут дают концерт самодеятельности, исполняя романсы, арии из оперетт и шлягеры из советских фильмов. Их мемориальный скарб – красные знамена и галстуки, школьная форма, старая афиша «Декамерона» Театра Гоголя (сюжет Боккаччо во многом схож с «Пиром во время чумы») – вызывает острую жалость. Скорее к неизбежной старости, чем к временам «когда деревья были большие». Но когда санитары начинают разгонять больных по палатам, то пушкинский Гимн чуме, спетый под гитару Алексеем Аграновичем (кстати, прекрасно сыгравшим и Скупого рыцаря, у которого в сокровищнице вместо золота оказались груды книг), вдруг звучит чуть ли не гимном сегодняшнего дня.
 
И кажется, что все мы в одной лодке – и артисты Театра Гоголя, и молодежь «Седьмой студии», и вроде бы благополучные зрители в зале. Но от чумы, сумы и следственного комитета не застрахован никто. Так что остается последовать рецепту Александра Сергеевича:
 

Как от проказницы Зимы,
Запремся также от Чумы!
Зажжем огни, нальем бокалы,
Утопим весело умы
И, заварив пиры да балы,
Восславим царствие Чумы.

 
P.S.
Но есть еще один вариант из «Сцен из Фауста»: «Siri, все утопить»! 
 
 
 

тут примчались санитары: "Маленькие трагедии" А.Пушкина в "Гоголь-центре", реж. Кирилл Серебренников: _arlekin_ — LiveJournal

В отсутствие режиссера премьера выпускается точно в срок - политически и морально ход безусловно оправданный, пожалуй что и единственно верный; но творческий риск велик - даже если вчерне спектакль отрепетирован под конец прошлого сезона, все равно постановщик на выходе что-то, возможно и многое, способен поменять, ну или хотя бы просто доделать, отшлифовать. Тем не менее риск себя оправдал - как ни у кого, включая самых фанатичных гонителей, не возникает всерьез подозрений, будто Серебренников что-то затевал с целью воровать деньги (ясно и круглому дураку, и конченому подонку: поиски украденного из госбюджета не в театре надо начинать, а если уж и в театре, так явно не с Серебренникова, тряхнуть бы сперва тех, у кого при любом режиме жизнь прекрасна, глядишь бы и посыпались золотые монетки...), так не может и быть сомнений, что сыгранные по плану вопреки всем препонам "Маленькие трагедии" - это авторский спектакль Кирилла Серебренникова. И сколь бы сложно, если не выразиться грубее, ни складывались мои отношения с "Гоголь-центром", сколь глубоко бы не считала себя лично оскорбленной мною Аня Шалашова - увы, не она одна, а все мы, и я сам в полной мере, легко, походя, не замечая того оскорбляем других, но до истерики болезненно переживаем всякий выпад, справедливый или нет, в собственный адрес - сейчас я радуюсь вместе с единомышленниками Серебренникова, а свои обиды с предубеждениями попридержу при себе, до того ничтожными они кажутся сегодня в свете общего положения дел.

Радуюсь еще и потому, что в "Гоголь-центре" отсутствует намек на панику, нет чувства осажденной крепости, не возникает желание "запереться от чумы", но продолжается, насколько возможно при сложившихся обстоятельствах, нормальная творческая работа, разве что волонтеров в дежурстве по залу сменили дядьки-охранники с бейджами (но и те какие-то стремные, вместо того, чтоб наблюдать, как бы чего не вышло, либо спят, либо пишут смс, отрываясь от мобильника только для того, чтоб прямо во время действия ответить на частный телефонный звонок) - правда, попутно могу лишь сожалеть, что кажется, печальный опыт никого ничему не учит, и вспомнить, как не требовалось пророческого дара, чтобы предвидеть возможную перспективу проекта, начинавшегося с чрезмерно шапкозакидательского настроения под высоким покровительством Капкова и Абрамовича, ныне также почетными гостями присутствующих на премьере при совсем ином раскладе сил.

Между тем именно пушкинский "Пророк" служит своего рода эпиграфом к "Маленьким трагедиям", только пустыня на перепутье предстает залом ожидания на безвестной захолустной станции с буфетом - столики-стойки, "холодильный" прилавок с убогой снедью, обстановка чем-то напоминает вокзал, где когда-то, уже кажется очень давно, встретились в серебренниковском "Лесе" на сцене МХТ Счастливцев с Несчастливцевым (кстати, спектакль до сих пор существует и я недавно его пересматривал с введенным после Чурсина Молочниковым, а Молочников присутствовал в зале на "Маленьких трагедиях"). И вместо "шестикрылого серафима" влачащемуся в пустыне является зомби-людоед или робот-убийца (от греха без признаков пола), принимающийся рвать "пророка" на куски. Такая же зловещая фигура возникнет в первой из "маленьких трагедий" - с накинутой на плечи шинелью серафим-"зомби" обернется преследующим Моцарта "черным человеком". Здесь и далее пушкинский текст частично тонет в шуме и звоне, частично вытесняется рэп-речитативом, а в основном и вовсе уходит в титры. Вообще "Маленькие трагедии", не в пример большинству предыдущих постановок "Гоголь-центра", свободен от популизма и просветительского пафоса, нет стремления "понравиться" целевой аудитории, что-то "вложить в голову" публике - это в гораздо большей степени, чем до сих пор было принято в "ГЦ", честный разговор режиссера прежде всего с самим собой, а затем уже некое "послание" во внешний мир, что меня безусловно подкупило, но не одно это. И хотя говорить, будто в "Маленьких трагедиях" открылся небывало новый Серебренников - преувеличение, внешние формальные приемы все те же, прежние, узнаваемые, и набор исполнителей привычный, но кое-что неожиданное на уровне мировоззренческом в премьере действительно обнаруживается.

Да, как и следовало ожидать, Моцарт и Сальери в спектакле - молодые и ровесники, кислотники-электронщики (Филипп Авдеев и Никита Кукушкин). Сальери буквально "откачивает" бездыханного после очередного загула Моцарта, пока подобранный Моцартом слепой скрипач что-то пилит, сидя на толчке. Из того же унитаза Сальери вылавливает обрывки нотных листов - похоже, Моцарт по несознанке использовал их для подтирки. Но едва придя кое-как в себя, Моцарт даже тыкаясь случайно носом в клавиатуру синтезатора, извлекает прекрасную мелодию - одно слово, гений!

За "Моцартом и Сальери" следует "Скупой рыцарь", где молодежно-неформальный антураж уступает место криминально-мафиозному, и наследник клана Альбер (Георгий Кудренко), травмированный, подобно Моцарту, только не в пьяной гулянке, а при заезде на мотоцикле, искушаем возможностью отравить отца подобно тому, как Сальери поступил с Моцартом. Вроде бы лежащая на поверхности сюжетная "рифма" двух хрестоматийных произведений, почти всегда идущих в комплекте - но я не могу припомнить, чтобы где-то раньше эта параллель проводилась столь внятно и делалась очевидной.

Кроме прочих достоинств, в "Маленьких трагедиях" у Серебренникова, словно вопреки внешнему контексту, много юмора, думалось мне, давно им в нарастающем самодовольстве утраченного. Меня если что в работах Серебренникова гогольцентровского периода и угнетало, то их убийственная серьезность и полное отсутствие самоиронии - а тут и первая сцена "Скупого рыцаря" решена почти в ситкомовском духе, и в "Каменном госте", который в "Скупого рыцаря" словно врывается осколком первых реплик (так-то он играется во второй части спектакля, после антракта) много откровенно пародийных моментов. Тем примечательнее, что композиционно "Скупой рыцарь" вывернут таким образом, что дело оборачивается фактически отцеубийством, и свой ключевой монолог Барон (Алексей Агранович, не будучи актером по основному роду занятий, создал грандиозный драматический образ в "Обыкновенной истории", и снова поражает в "Маленьких трагедиях") произносит как "посмертный".

Лично для меня самое захватывающее в "Маленьких трагедиях" - работа с текстом, как никогда ранее у Серебренникова (этим скорее отличаются спектакли Богомолова) сложная, изощренная, по не всегда сразу понятным правилам. Конечно, набором из четырех "маленьких трагедий" материал спектакля не ограничивается, но помимо рэперских вставок в ход идет и собственно Пушкин, причем очень разный: уже упомянутый "Пророк" в качестве "эпиграфа" - с одной стороны, с другой - "интермедии" из "хулиганских" стихов (их эффектно отыгрывает Никита Кукушкин), и включенный в "Каменного гостя" ассоциативный ряд на "Я": "я помню чудное мгновенье", "я памятник себе воздвиг нерукотворный", "я к вам пишу, чего же боле..." и т.д.; но, может быть, важнейший элемент - "Сцены из Фауста", которыми "прорастает" второе действие. Пара Гуан-Лепорелло (Георгий Кудренко-Семен Штейнберг), попадающая в условный Мадрид как в некий закрытый, запредельный мир позади жестяного забора с колючей проволокой, в какой-то степени спроецирована на тандем Фауст-Мефистофель, и это тем любопытнее, что дон Гуан предстает персонажем в значительной мере "сниженным", комичным (о былых возлюбленных он вспоминает, обращаясь к рогатому черепу - козы? на протяжении всей карьеры Серебренникова череп был переходящим из одной его постановки в другую знаком-символом...), Лепорелло же, напротив - трепещущий и дрожащий, извивающийся ужом живчик, чему отдает должное и Лаура. Виктория Исакова выступает и за малолетку-"кислотницу" Лауру, и за солидную вдову дону Анну - прием, к которому Серебренников прибегает не впервые, Марина Неелова у него в "Сладкоголосой птице юности" тоже была едина в двух лицах, играя в дуэте с Юрием Колокольниковым (и Колокольников тоже присутствовал в зале среди зрителей). С другой стороны, дона Анна "раздваивается", в одной ипостаси эту роль исполняет та же Виктория Исакова, а в другой - Светлана Брагарник в образе старухи-"мешочницы", и после встречи с Командором (саркофагом-холодильником для его тела служит не заброшенный с пролога буфетный прилавок...), словно между двумя сценами "Каменного гостя" проходят годы, десятилетия, вот и сам Гуан успевает поседеть; но к финалу эпизода возвращается прежняя Анна (Исакова). Этот мотив, связанный с категориями времени, старости, смерти предвосхищает венчающий композицию "Маленьких трагедий" необыкновенно пронзительный "Пир во время чумы".

Коврик на диване, красные галстуки и вымпелы с коммунистической символикой, водка в пластиковых стаканчиках - пир происходит в доме престарелых, обитателей которого забирает никакая не "чума", а просто смерть, старость, а вернее - время, и хуже, беспощаднее "чумы" (болезнь все-таки может пройти стороной...) нет. Забавно (тоже своеобразное проявление режиссерского чувства юмора), что "Пир во время чумы" у Пушкина открывает персонаж, обозначенный как "молодой человек". Самый молодой человек среди пирующих - Вальсингам, обезумевший после похорон всех близких и любимых. В остальных ролях - ветераны сцены театра им. Гоголя, и уже выходившие до того в "Каменном госте" Светлана Брагарник (одна из ипостасей доны Анны), Вячеслав Гилинов (его дон Карлос предстал папиком, судя по пальто и барашковой шапке, из числа старой номенклатуры, и заодно отождествился с Командором), а среди прочих - Майя Ивашкевич, на "пире во время чумы" изображающая Пушкина, в кучерявом парике и накладных бакенбардах декламирующая "Друзья мои, прекрасен наш союз..." Поминальные посиделки совмещают воспоминания из далекого прошлого с номерами "художественной самодеятельности", где ветераны подыгрывают кто на аккордеоне, кто на скрипке, а Мери-Брагарник вместо песенки из пушкинского оригинала исполняет давно забытый шлягер Александра Малинина на стихи Ларисы Рубальской "Печали свет" - этот стилизованный "романс" - "а наша жизнь стоит на паперти и просит о любви с протянутой рукой" - по меркам своего времени воспринимался как трэш, но в структуре "чумного" эпизода звучит на высочайшем градусе трагизма (Брагарник и в "Гоголь-центре" оставалась, как была в яшинский период, примадонной, играла главные роли в спектаклях, участвовала в драматических перформансах, но в такой степени ярко, как сейчас в "Пире...", проявляет себя впервые), и чем сильнее в этой сцене "снижен" пафос внешний, тем выше его внутренний градус. А максимума он достигает в "гимне" Вальсингама - "что делать нам? и чем помочь?" - пропетом под гитару прежде, чем за обитателями приюта явятся санитары скомандуют: по палатам.

У Серебренникова, по большому счету такое впервые, ну по крайней мере за много лет - вроде бы привычное для него соединение актуального, сиюминутного с как бы "вечным", "метафизическим", вот и в "Маленьких трагедиях" новости из телевизора постоянно сопровождают, то ли перекликаясь с ними, то ли проскакивая мимо, существование живых мертвецов вне человеческой истории. И разворачивается действо в выгородке-коробке с покатым, очень крутым подиумом-пандусом - либо та же самая, что в "Мертвых душах", либо аналогичная. Но раньше я всегда воспринимал моменты, отсылающие к проблемам жизни и смерти (не больше и не меньше) у Серебренникова, как если бы "смерть это то, что бывает с другими" - режиссер неизменно оставался сторонним наблюдателем, "магистром игры", менеджером шоу, а в "Маленьких трагедиях" и особенно в "Пире во время чумы" нет привкуса искусственности и прямолинейной памфлетности (несмотря даже на некоторые приевшиеся и лобовые отдельные "фишки" вроде выложенного светодиодами слова "совесть" - если прикрыть первые буквы, выходит "есть"), отсутствуют характерные для многих опусов "Гоголь-центра" потуги на дешевую "актуализацию" (даже реплика священника из "Пира" - "Матильды чистый дух тебя зовет" - это про Вальсингама, что бредит о жене похороненной - сама так и напрашивающаяся на то, чтоб ее подчеркнуть, подать как эстрадную репризу, не обыгрывается нарочно, хотя и неизбежно вызывает в зале смешки). Зато нехарактерная, но уместная сентиментальная "исповедальность" пробивается в "эпилоге" - он тоже подан через титры, выведенные на лист из жести, как своего рода беззвучный монолог напрямую от режиссера, но это тоже Пушкин, стихотворение "Предчувствие": "Снова тучи надо мною Собралися в тишине; Рок завистливый бедою Угрожает снова мне..."

Как ни удивительно, но трагизм, у Пушкина с ироническим оттенком (трагедии же "маленькие", и гость "каменный", и рыцарь "скупой"), в спектакле Серебренникова проявляется в полную мощь, и юмористические, акробатические, пиротехнические и прочие приемчики из циркового или эстрадного обихода его лишь усиливают. Зато при поклонах Серебренников "выходит" на смонтированном видео, демонстративно оптимистичном, "обнадеживающим", по поводу чего у меня возникли кое-какие сомнения в плане его художественной уместности под занавес "трагедий", не слишком ли оно бравурное, но, допускаю, для "поднятия боевого духа" так и надо.

В Белорусском государственном театре кукол прошла премьера «Пушкин. Очень маленькие трагедии»

YouTube Instagram Театральный минимализм, что бы это ни значило, сегодня в тренде. А я порой все еще скучаю по пышным формам, по стилистическому и художественному изобилию мысли, по стремительной смене настроений на сцене, по тотальной бутафории и прочим изыскам. Премьера Белорусского государственного театра кукол «Пушкин. Очень маленькие трагедии» по известному циклу Александра Сергеевича Пушкина «Маленькие трагедии» в постановке главного режиссера театра Алексея Лелявского тоже предельно минималистична. 

InstagramПремьера «Пушкин. Очень маленькие трагедии».
ФОТО СТАНИСЛАВА ВИГДОРЧИКА.

Вместе с тем при минимализме в ней задействовано большое количество кукол: от перчаточных до эффектных махин в человеческий рост. Есть маски и бюсты. Но ощущение бесконечной черной дыры, за которой только пустота, в которой они все и пропадают, остается стойкое. Четыре истории, так или иначе бичующие людские пороки — «Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери», «Каменный гость» и «Пир во время чумы», — хорошо известны по фильму Михаила Швейцера и другим театральным версиям. Многие строки из цикла стали крылатыми фразами: «Есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю…» или «…Гений и злодейство — две вещи несовместные» и так далее. Потому от встречи с таким хрестоматийным материалом ожидалось чего-то сверхгротескового, как это часто бывает у Алексея Лелявского, и концептуального. Но все находки оказались в рамках театральных приличий. И напрасно слово «очень» в названии настраивало на игривый и легкомысленный лад. Легкомыслием здесь и не пахнет. 

Алексей Лелявский предложил лаконичный, заостренный рисунок, атмосфера четырех камерных новелл почти близка к эстетике моноспектаклей. Медленное течение действия и некоторая медитативность позволяют четырем актерам полностью погрузиться в мир философских пушкинских поисков. Несмотря на то что в отдельных сценах присутствуют редкие всполохи фирменной иронии режиссера — например, перед каждой частью звучит практически постмодернистский диалог Пушкина с его няней Ариной Родионовной, — общее впечатление от премьеры довольно мрачноватое. Она вся пронизана мизантропическим настроением. Луч надежды так и не блеснет. Что ж, художник тоже имеет право захандрить. Людские пороки цветут сегодня пышным цветом, и мы все меньше видим примеров искреннего альтруизма и добродетели. Однако даже на столь душераздирающем зрелище глаз отдыхает: художник Татьяна Нерсисян предложила интересную сценографию. С одной стороны, не противоречащую духу Пушкина, а с другой — вполне отвечающую понятию актуальной. Удивиться в спектакле порой есть чему. Скупой рыцарь, например, предстает перед опешившими зрителями в образе хомяка. Авторы спектакля, видимо, в прочтении образа оттолкнулись от слова «схомячить». 

Новеллы постепенно смещаются во времени, фантасмагорическая атмосфера нарастает, и вот уже на одном из персонажей в финальной части мы видим рабочую одежду. История про пир сыграна подробно и неторопливо. К ее финалу актер Дмитрий Рачковский выруливает к какому-то набатному настроению, от которого становится совсем не по себе. Добавляет своей мистической энергетики и музыка, а также концептуальные шумы и звуки постоянного композитора последних спектаклей Лелявского Леонида Павленка. 

Картина мира в спектакле «Пушкин. Очень маленькие трагедии» определенно складывается не без влияния Босха и философии экзистенциализма. Но если у Сартра ад — это другие, то у Лелявского на этот раз ад — это наши пороки. 

Добрый зритель в 9-м ряду. 

«Личностный спектакль Серебренникова». «Маленькие трагедии» прошли с аншлагами

Премьера постановки «Гоголь-центра» прошла без режиссера. Впечатлениями о спектакле поделились известные деятели культуры

Спектакль «Маленькие трагедии» в «Гоголь-центре». Спектакль «Маленькие трагедии» в «Гоголь-центре». Фото: «Гоголь-центр»

В «Гоголь-центре» представили новый спектакль Кирилла Серебренникова «Маленькие трагедии» по мотивам пушкинской классики. Первые спектакли прошли с аншлагами.

Начало спектакля поневоле смотришь через призму: худрук под домашним арестом, и актуальностью отзывается каждое пушкинское слово, ведь актеры говорят классический текст. Однако очень быстро ощущение отступает, и зритель оказывается один на один с происходящим на сцене действием.

Евгений ГришковецЕвгений Гришковец драматург, режиссёр, актер, писатель

Правда, уже в финале ощущение возвращается: слова, кажется, имеют прямое отношение к Серебренникову. В финале его лицо спроецируют на элемент декорации, зал встанет и утонет в овациях. Кто-то крикнет «Свободу Кириллу». Говорит журналист Евгения Альбац.

Евгения Альбац журналист

Поддержать Серебренникова пришли в том числе Ксения Собчак, Евгений Миронов и Гор Нахапетян. Он рассказал, что в антракте все собрались в кабинете худрука.

Гор Нахапетян бизнесмен

В ближайшие дни с Серебренниковым, возможно, встретится гендиректор Большого Владимир Урин. О намерении обсудить с режиссером судьбу спектакля «Нуреев» Урин заявил еще на прошлой неделе, а вот что он говорит о «Маленьких трагедиях».

Владимир Урин гендиректор Большого театра

Если смотреть «Маленькие трагедии», как говорят, с холодным носом, то окажется, что второй акт очень затянут, особенно «Каменный гость». Спектакль идет около четырех часов, и нельзя сказать, было бы иначе, не будь Серебренников под арестом. В первом действии «Моцарт и Сальери» и «Скупой рыцарь», и они великолепны.

Добавить BFM.ru в ваши источники новостей?

В «Гоголь-центре» состоялась премьера нового спектакля Кирилла Серебренникова «Маленькие трагедии»

Сцена из спектакля «Маленькие трагедии». Фото пресс-служба Гоголь-центр

«Маленькие трагедии» Серебренникова – это театр как разновидность современного искусства на стыке с перформансом и инсталляцией. Конструкцию, которую мастерит в воздухе Филипп Авдеев, с моцартианской легкостью исполняющий роль Моцарта, легко можно было бы встретить в павильонах Венецианской Биеннале (эта подвешенная в воздухе конструкция напоминает о физико-техническом образовании режиссёра). Классический, заученный со школьных лет текст «Моцарта и Сальери», «Каменного гостя», «Скупого рыцаря» транслируется на задниках, просто напоминая о себе, режиссер с актерами находят ему не только актуальное воплощение, в соответствии с реалиями сегодняшнего дня (строчка «Матильды чистый дух тебя зовет!» из «Пира во время чумы» вызывает особую реакцию зала), но и акцентируют внимание на менее знакомых строчках поэта, не входящих ни в цикл «Маленьких трагедий», ни в школьную программу.

Так в спектакле, одним из участников которого является рэппер Хаски, звучат эротические стихи, принадлежащие перу великого поэта, или, например, замыкающее его стихотворение «Предчувствие»:

«Снова тучи надо мною
Собралися в тишине;
Рок завистливый бедою
Угрожает снова мне…

Сохраню ль к судьбе презренье?
Понесу ль навстречу ей
Непреклонность и терпенье
Гордой юности моей?»

Сцена из спектакля «Маленькие трагедии». Фото пресс-служба Гоголь-центр

Не надо объяснять какие именно тучи собрались над Серебренниковым, да и вообще над всем современным искусством в нашей стране, «осмелившемся» существовать на бюджетные деньги. Еще чуть-чуть и к нему, кажется, начнут подбирать определения типа «антинародного», «сумбура вместо музыки» и т.д. Но аншлаги, собираемые «Гоголь-центром» (все билеты на «Маленькие трагедии» на сентябрь и октябрь уже проданы), и овации, которыми встречают спектакли Серебренникова, говорят о том, что у актуального театра в Россииесть своя преданная аудитория – она так же платит налоги, и так же имеет право на свой театр, как поклонники «Утра в сосновом лесу» имеют право на Малый театр и МХАТ под руководством Татьяны Дорониной.

То, что такой сложности спектакль продолжительностью почти четыре часа выпускается без его автора, находящегося под домашним арестом, – безусловная трагедия нашего времени. Провидческая сила режиссера ощутима в кромешном хорроре пролога, положенного на хрестоматийного, но открывшегося совершенно по-новому «Пророка» – в нем бездушный киборг вскрывает грудную клетку поэту, который в следующей сцене окажется Моцартом.

Но трагедия все же оптимистическая в том смысле, что демонстрирует качество театрального организма, созданного Серебренниковым. Невероятную сплочённость коллектива подлинных единомышленников, дышащих одним воздухом и живущих на одной волне с человеком, который его создал. Среди тех, чьи героические усилия сделали возможным выпуск спектакля в столь драматических обстоятельствах, – хореограф Евгений Кулагин, работавший с Серебренниковым над всеми его последними спектаклями, незаменимый помощник худрука «Гоголь-центра» Анна Шалашова, директор театра Алексей Кабешев, исключительного таланта молодые актеры из выращенной Серебренниковым «Седьмой студии», приглашенные звезды Алексей Агранович и Виктория Исакова и, между прочим, актёры старого театра Гоголя, срывающие овации на разыгранном ими «Пире во время чумы».

В театре "Русская антреприза" состоялась премьера спектакля "Маленькие трагедии" / Новости культуры / Tvkultura.ru

«Маленькие трагедии» – примета каждой эпохи. Свою версию пушкинского цикла – в отражении мира современного – предложил публике петербуржский режиссер Влад Фурман. Премьера состоялась в театре «Русская антреприза».

Четыре ключевых момента, обозначенные самим Пушкиным, - становление личности, любовь, творчество и смерть - дают богатейшие возможности поразмышлять над нашей жизнью. Ведь каждая из маленьких трагедий - больше, чем просто чья-то история.

 «Это же не про Дон Гуана, это про тему - не хочу ходить на цыпочках, хочу жить, как хочу. И тоже - трагическая история: зависть, работа, предназначение», - объясняет режиссер Влад Фурман.

Это - про Дон Гуана, про Моцарта, про самого Пушкина и про любого из нас, поэтому режиссеру Владу Фурману не нужны исторические костюмы. А пафос текста, написанного почти двести лет назад, не кажется избыточным в реалиях сегодняшнего дня.

Артисты в спектакле исполняют по две роли. В этом тоже - философский взгляд на многогранность души и на природу творчества. А еще - на знакомый с детства текст Пушкина.

«Например, трагизм, совмещенный с иронией. Мне кажется, это очень интересно, когда это переплетается, не отдельно существует», - отмечает актриса Мария Мещерякова.

И, конечно, современный взгляд на классику - это изрядная доля эпатажа. Но ни один из таких эпизодов не случаен. Например, появление на сцене бойцов в камуфляже.

«Это - Шаги Командора. Левая нога и правая. Ведь Дон Жуану сказали: "Уезжай со своими стихами". Но он поэт. Он уехать не может, он вернулся, чтобы громко ходить. А Шаги не дают», - объясняет режиссер Влад Фурман.

Уйти или остаться? С кем остаться? Чем заплатить за талант? Человек перед выбором всегда был и будет самым интересным объектом для рассмотрения.  

Новости культуры 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *